семь первосвященников; в нем было семь госпиталей, семь братств кающихся, семь мужских монастырей, семь женских, семь приходов и семь кладбищ.
В ту эпоху, да и в наше время, в городе было два города: город патеров, римский город, и город купцов — французский город.
Город патеров со своими папским дворцом, ста церквами, со своими бесчисленными колоколами, всегда готовыми бить в набат, возвещая пожар или бойню.
Город купцов со своей Роной, рабочими-ткачами шелковых материй, со своей транзитной торговлей, шедшей с севера на юг, с запада на восток, от Лиона до Марселя, от Нима до Турина. Город, осужденный и отлученный, жаждавший иметь короля, жаждавший воли и изнывающий, сознавая себя рабом, покорным духовенству.
Духовенство — не то благочестивое духовенство, которое предано долгу и милосердию, которое живет среди мира, чтоб приносить утешение и наставлять, не вмешиваясь ни в услады, ни в страсти мира,— а духовенство такое, каким его сделали интриги, себялюбие, жадность, все эти придворные аббаты, соперники аббатов римских, праздные, изящные щеголи, наглые салонные завсегдатаи, целовавшие ручки у дам, около которых пристраивались в роли чичисбеев, и дававшие целовать свою руку женщинам из простонародья, которым иногда оказывали честь, избирая их своими возлюбленными.
Хотите созерцать представителя подобных аббатов? Возьмите аббата Мори. Он горд, как герцог, нахален, как холоп, сын башмачника, державшийся надменнее сына аристократа.
Легко понять, что эти две части жителей, представляющие одна — ересь, другая — православие, одна — французскую партию, другая — римскую, одна