в крови; понимаю, что революции, как море, неудержимы во время прилива, а во время отлива уносят с собою установления, ниспровергнутые приливом; я понимаю все это, потому что тут шпага против шпаги, копье против копья, человек против человека, народ против народа; понимаю смертоносный гнет победителей, кровавые противодействия побежденных; понимаю политические вулканы, которые гремят в глубине земного шара, потрясают землю, ниспровергают троны и монархии, кидают головы на эшафот. Но вот чего я не понимаю: зачем ломают гранит, лишают покровительства законов памятники, истребляют неодушевленные предметы, которые не принадлежат ни истребителям, ни истребляющей эпохе? Не понимаю, за что казнят исполинскую библиотеку, где антиквар может читать археологическую историю своей страны!.. Вандалы! Варвары! Нет, дураки! Мстят камням за злодеяния Борджиа и беспутства Людовика XV! О, как хорошо знали эти фараоны, эти Менесы, эти Хеопсы и Озинандии, что человек — самое гадкое животное, самое злое, истребительное, и строили пирамиды не из шелковых кружев нашей архитектуры, а из гранитных камней в пятьдесят футов длины! О, как смеялись они, должно быть, когда видели, что время иступило свою косу об эти памятники, а паши обломали свои ногти! Станем строить пирамиды, милый лорд! Архитектура их немудреная, изящного в них нет, но они прочны, и это дает случай полководцу сказать через четыре тысячи лет: «Солдаты! Сорок столетий глядят на вас с их вершины!»
Разразившись обычным своим смехом, Ролан повлек сэра Джона по направлению к замку.
— Э! — сказал англичанин, останавливая его.— Разве во