остановить того ужасного потока, той людской волны, которая мчалась по крутому уклону авиньонских улиц.
При виде чучела с национальными цветами, качающегося на веревке, французский город сорвался с места, испуская вопли ярости. Четверо папистов, заподозренных в этом кощунстве,— два маркиза, один буржуа и один рабочий были выхвачены из своих домов и повешены на место чучела.
Это было в июне 1790 года.
Весь французский город в полном составе написал Национальному Собранию, что он отдает себя Франции, а вместе с собою и свою Рону, свою торговлю, Юг, половину Прованса.
Национальное Собрание пребывало в эту минуту как раз в реакционном настроении. Оно не хотело ссориться с папой, щадило короля и отложило решение.
С этого момента Авиньонское движение превратилось в бунт, а папа мог распорядиться Авиньоном так же, как двор хотел расправиться с Парижем после взятия Бастилии, если бы Национальное Собрание отложило принятие декларации прав человека.
Папа повелел уничтожить все, что было сделано в Авиньоне, восстановить правление дворянства и духовенства и возобновить инквизицию во всей ее суровости. Папские повеления были опубликованы.
И вот явился человек, единственный человек, который среди бела дня, при всех осмелился подойти к стене, на которой был прибит папский декрет, и сорвать его.
Его звали Лекюйе.
Этот человек был уже немолод: он не мог действовать к пылу юности. Нет, это был почти старец, и по рождению чужой в городе. Это был пикардиец, человек пылкий и осторожный в одно и то же время; он был отставной нотариус, давно поселившийся в Авиньоне.
Его выходка была ему