Грозы же небесные только сокрушают жатву или виноградник, и их последствия ощущаются только один год. Грядущий год часто с избытком покрывает убытки минувшего года, лишь бы Господь не пребывал во днях гнева своего.
В прежнее время, по забывчивости ли, или по беззаботности, а то, пожалуй, по неведению — счастливы, кто не ведает, несчастны, кто знает! — я рассказал бы историю, которую собираюсь сейчас рассказать, совсем не останавливаясь на той местности, где она началась; я беззаботно написал бы первую сцену, прошел бы по югу, как по всякой иной провинции, назвал бы Авиньон, как любой другой город.
Теперь уже не то. Я уже ушел от вихрей весны, я теперь среди гроз лета, среди бурь осени. Теперь, если я называю Авиньон, я вызываю призрак, и подобно тому, как Антоний, развертывая тогу Цезаря, говорил: «Вот прорез, который сделал кинжал Каски, вот след от меча Кассия, вот — от меча Брута»,— так и я, видя кровавую пелену папского города, говорю: «Вот кровь альбигойцев, вот кровь севенцев, вот кровь республиканцев, вот кровь роялистов, вот кровь Лекюйе, вот кровь маршала Брюна».
И я впал в глубокую грусть и принялся писать. Но с первых же строк заметил, неожиданно для самого себя, что в моих пальцах перо романиста уступило место перу историка.
Ну, пусть так; будем и тем и другим. Уступи, читатель, первые пятнадцать-двадцать страниц историку, остальное пусть пойдет на долю романиста.
Скажем же несколько слов об Авиньоне, месте, где происходит первая сцена новой книги, которую мы предлагаем публике.
Пожалуй, прежде чем прочитать то, что мы вам скажем, не лишне ознакомиться