и отступление остановилось, как восемью или девятью месяцами позже при Маренго остановилось отступление другого рода.
Альфред де Баржоль, так же как аббат, припомнивший библейские подробности об Ииуе, казалось, не только не испугался, но как будто предвидел то, что случилось. С улыбкой он следил глазами за человеком в маске, и если бы внимание собеседников не было поглощено двумя главными участниками описанной нами сцены, они могли бы заметить, как переглянулись бандит и молодой дворянин и как вслед за тем обменялись таким же взглядом молодой дворянин и аббат.
Два путешественника, вошедшие после других в столовую и занявшие места, как мы уже заметили, отдельно от всех, в конце стола, сохранили положение, свойственное различному их характеру. Младший из двух невольно занес руку к левому боку, как бы желая взяться за оружие, которого там не было, и стремительно поднялся, конечно, для того, чтобы схватить за горло человека в маске. Это верно и случилось бы, если б он был один; но старший, который, по-видимому, не только привык, но и обязан был приказывать ему, опять с живостью схватил его за полу и сказал повелительно, почти строго: «Ролан! Садись!» Молодой человек снова сел на свое место. Но во время всей этой сцены самым бесстрастным, по крайней мере внешне, оставался человек лет тридцати трех или четырех, высокий, белокурый, с рыжими бакенбардами, со спокойным, прекрасным лицом, с большими голубыми глазами, с тонкими губами, выражавшими сметливость. Иностранное произношение его показывало, что он уроженец того острова, который вел с Францией непримиримую войну. Но чужеземный