двести луидоров, отнятых у него накануне; когда прибавят, что это произошло за общим столом, за которым сидело двадцать пять человек, и что образцовый бандит удалился, а из двадцати пяти свидетелей сцены ни один не схватил его за горло, бьюсь об заклад, что того, кто осмелится рассказать этот анекдот, назовут бесчестным лжецом.
Откинувшись на спинку стула, молодой человек захохотал, но таким нервическим и пронзительным смехом, что все взглянули на него с изумлением, между тем как товарищ глядел на него пристально и с беспокойством.
Альфред де Баржоль, как и другие, пораженные странной интонацией голоса путешественника, больше печальной, горькой, нежели веселой, подождал пока смех затих и потом сказал:
— Милостивый государь, позвольте мне заметить, что человек, виденный вами, не разбойник с большой дороги.
— Право? А что же он такое?
— По всей вероятности, он из такой же хорошей фамилии, как вы и я.
— Граф Орн, которого регент велел колесовать на Грев-ской площади, тоже был из хорошей фамилии. Доказательством может служить то, что все парижские дворяне прислали свои кареты на место казни.
— Граф Орн, сколько помню, убил еврея, чтобы украсть вексель, по которому не мог заплатить ему, но никто не осмелится сказать, чтобы хоть один товарищ Ииуя взял волос с головы ребенка.
— Хорошо, допустим, что это делается с целью филантропической, для уравнения неимущих с богатыми, для устранения прихотей случая, для уничтожения злоупотреблений общества. Но, сделавшись разбойником на манер Карла Моора, ваш друг Морган... ведь Морганом назвал он этого честного гражданина?..
— Да,—