черными ресницами, скрывая то, что происходило в его сердце.
— А! — сказал молодой человек отрывисто.— Видите, и вас начинает занимать этот спор.— И, обратившись к тому, которого будто вызывал он, прибавил: — Продолжайте, продолжайте; генерал позволяет.
Молодой дворянин покраснел так же сильно, как за минуту до того побледнел, и, сжав зубы, упершись локтями в стол, положив свой подбородок на сжатый кулак, чтобы как можно ближе быть к своему противнику, начал говорить, причем прованский акцент его делался заметнее по мере того, как разгорался спор:
— Если генерал позволяет,— сказал он, усилив ударение на слове генерал,— то я буду иметь честь сказать ему и вам через него, гражданин, что, сколько помню, у Плутарха читал я об Александре: когда он отправился в Индию, с ним было не больше восемнадцати или двадцати талантов золота, то есть сто или сто двадцать тысяч франков. Думаете ли вы, что этими восемнадцатью или двадцатью талантами золота прокормил он свою армию, выиграл битву при Гранике, покорил Малую Азию, завоевал Тир, Газу, Сирию, Египет, построил Александрию, проник до Ливии, провозгласил себя, посредством Амонского оракула, сыном Юпитера, прошел до Гифаза и, когда солдаты его отказались следовать за ним дальше, возвратился в Вавилон и превзошел там роскошью, буйствами и негой самых сластолюбивых, самых развратных и изнеженных повелителей Азии? Разве из Македонии извлекал он деньги? Не думаете ли вы, что его отец Филипп, один из беднейших царей бедной Греции, платил по переводным бумагам своего сына? Нет, Александр поступал как гражданин Морган, только он не останавливал