два месяца она ходила по этому пути каждый день два раза: в полдень, из замка в тюрьму, и вечером, обратно в замок. Возвращаясь вечером, она каждый раз находила Амели на том же месте, то есть сидящей подле окна, которое в дни более счастливые открывалось для милого ей Шарля.
С того дня, когда она упала в обморок во время суда присяжных, Амели не проронила ни одной слезы и, можно сказать, не произнесла почти ни одного слова. Это был уже не древний оживший мрамор, это, казалось, было живое существо, которое мало-помалу каменело. С каждым днем делалась она все более бледной, застывшей. Шарлотта глядела на нее с изумлением. Люди обыкновенные, шумно выражающие горе, то есть слезами и плачем, не понимают немой скорби. Молчание кажется им равнодушием. Потому-то Шарлотта изумилась, что Амели тихо выслушала слова, которые она передала ей по поручению Моргана. Она не видела в сумерках, что лицо Амели сделалось из бледного мертвым. Она не почувствовала, что сердце, и без того страдающее, разрывалось на части. Она не поняла и того, что, когда Амели встала и пошла к двери, в ее движениях было что-то автоматическое. Шарлотта хотела идти за ней, но Амели, дойдя до двери, протянула руку, говоря: «Подожди здесь». Шарлотта повиновалась.
Амели заперла за собой дверь и пошла в комнату Ролана, истинно солдатскую и охотничью, главным украшением которой было оружие всякого рода, собранное из всех стран. Там были версальские пистолеты с лазуревыми дулами и каирские пистолеты с серебряным яблочком, каталонские ножи и турецкие канджары. Она взяла четыре кинжала, острые и наточенные, и отобрала