в своей Амурской области среди сопок? Для романтики это хорошо на месяц – два. А что дальше?
Не обижайся, Вадик, но я скажу правду. Раньше твои письма интересно было читать, а теперь… Вы тупеете в этой армии. Твои письма забиты ходячими солдатскими мудростями. Ты не замечал, что твои описания природы уже два месяца кочуют из одного письма в другое?"
Варегов зябко повел плечами, хотя скалы, казалось, плавились от зноя, и прохлада со стороны речки лишь только напоминала о себе.
Он сидел на валуне в кустах и вспоминал ее последнее письмо. Странно, он даже не подозревал, что запомнил его чуть ли не дословно. Может, она была права?
«Нам не стоит больше писать друг другу!…» – Вадим сидел тогда в Ленинской комнате роты.
Злость и обида хлестали на бумагу: только что он подрался со Камневым. Ссадила скула, крутило душу после разговора с замполитом: «С кем дрался? – Неважно, товарищ старший лейтенант, со своим призывом. „Дедовщины“ здесь нет, товарищ старший лейтенант…»
Он застал Камнева, читающим вслух ее письмо «старикам». Хороший удар слева у этого художника. Кто же знал, что он левша?
Варегов после своего ответа сжег все ее письма, оставил только фото. На которое, впрочем, после этого старался не смотреть. Просто хранил в портмоне. Фотография сгорела в пламени спички за час до вылета в Афганистан. Когда им сказали, куда направляется сводная рота молодого пополнения. Варегов не представлял, что ЕЕ лицо может оказаться в чужих руках, в руках очередного «коллекционера», если с ним что-то случится. Не хотел представлять.
За скалой ударил выстрел. Потом еще один. Отбойным