И обижать друг друга не будут... И нищих не будет... И в магазинах будет все, что хочешь,— приходи и бери... Тогда, наверное, куда захочешь, туда и поехал без всякого билета. А? Ты бы куда?
— Я бы — в Индию. А потом еще на эти... на острова... на гавайские...
Сзади послышался негромкий условный свисл — вернулись Оля с Ленькой. Стараясь не задевать кусты, мы отползли в глубь парка.
Ленька сидел на корточках и, сморщившись, выдирал из своей шевелюры репьи. На его веснушчатом носике блестели капли пота. Оля неподвижно лежала рядом с Ленькой, уткнув лицо в желтую, недавно опавшую листву. Можно было подумать, что она спит. Ей, наверное, как и мне, хотелось спать: ночью не сомкнула глаз.
— Ну? — нетерпеливо спросил Юрка.
— Вот! — Ленька торжествующе показал на тряпицу, из которой, поблескивая, торчали три бутылочных горлышка.
— Где взяли?
— У Титихи. Она на базаре для зажигалок продает. Сначала — ни в какую... «А чем, говорит, я орду мою кормить буду?» А когда мы рассказали — даже заплакала. «Милые вы, говорит, голуби сизые... А ежели они поубивают вас на мосту?»
— Ну?
— А Оля: «Пусть убивают! Зато люди с голоду помирать не будут, когда этих сволочей выгонят...»
— Молодчик, Оля! — похвалил Юрка.
Оля устало поднялась, сунула руку за пазуху и вытащила кусок хлеба.
— Вот... это вам... мы с Ленькой ели.
Хлеб был теплый от ее тела. Я немного поел, но есть сразу все стало жалко. Я вернул оставшийся кусочек:
— Не хочу.
Она вскинула на меня свои горячие, повлажневшие глаза и, тотчас же опустив их, взяла хлеб... Потом, уже в тюрьме, вспоминая о ней, я подумал,