едва различимую белую фигуру.
Я не помню, как мы добрались до берега, как нашли свои штаны и рубашки, запрятанные на всякий случай под доски. Не одевшись, не в силах оглянуться, мы опрометью понеслись прочь. И, только отбежав квартал, повернув за угол мельничного двора, скрывшего от нас пруд, мы остановились и в смятении посмотрели друг на друга.
— Вот, Дань, а ты говорил — не бывает! — дрожа, сказал Ленька и вдруг заплакал.— Бы-ва-а-е-т... Это мы... озлили ее...
На другой день я рассказал о ночном приключении отцу.
— Эх ты, дурак ты мой рыжий! — совершенно серьезно сказал он, выслушав мой сбивчивый рассказ.— Начитался чепухи, вот и мерещится неведомо что!
— Да нет, пап!
Отец взял у меня из рук тоненькую книжку, с обложки которой человек в черной полумаске целился из пистолета прямо в читателя.
— Опять Пинкертоны! — И с какой-то веселой злостью разорвал книжку.
Я не успел удержать его, а книжка-то была чужая! Швырнув в сторону обрывки, отец неожиданно обнял меня.
— В воскресенье пойдем, Данилка, в одно место... там много хороших книг. Ладно?
Так я попал в народную библиотеку, ютившуюся в небольшом домике возле городской управы. Теперь-то я понимаю, что библиотека была жалкая, бедная, но тогда она поразила меня. Множество книг стояло на полках и в шкафах — маленькие и большие, толстые и тонкие, красивые и невзрачные, новенькие и совершенно затрепанные. Сколько книг! Сколько жизней надо прожить, чтобы прочитать все! И, хотя в то время я прочитал уже кое-что из Гоголя и Пушкина, мне почему-то показалось, что все эти книги от корки до корки набиты сыщиками