толкнул его и побежал дальше.
Следом за ним мы бросились к входу на колокольню — маленькому сводчатому отверстию, похожему на лаз в пещеру. Но в эту секунду над нашими головами, на колокольне, раздался пронзительный крик и оттуда, кувыркаясь в воздухе, полетело что-то похожее на бутылку — только тогда, когда на самой середине двора брызнул в стороны взрыв, я понял, что это была граната. Она упала в двух шагах от лежавшего неподвижно толстого монаха. За какую-то секунду до взрыва он стремительно вскинулся, словно разбуженный несшимся с колокольни криком, и стоял так, с недоумением глядя на летящую вниз гранату. Взрыв опрокинул его навзничь.
Никого из наших взрывом не задело. Крик на колокольне стих.
Несколько долгих мгновений мы стояли неподвижно, глядя то друг на друга, то на убитого, под которым растекалась по камням темная лужа крови.
В пропахшей плесенью глубине хода на колокольню раздался странный, нарастающий шум. Кто-то спускался по лестнице и исступленным красивым басом пел:
— Да-а воскре-еснет бо-ог... и расточатся врази... е-е-го... Слепаков шепнул:
— У него, наверно, еще гранаты!
И мы отпрянули от входа, спрятались в уступах каменных, выщербленных временем и ветром стен.
Голос поющего становился громче. Мы ждали, стиснув винтовки.
Но вот он вышел, и вид его так поразил нас, что никто не двинулся с места. Это был высокий, до странности худой монах с лицом апостола, воодушевленным и одухотворенным, с целой копной седых, развеваемых ветром волос, с глазами темными и горящими. Одетый в черную потрепанную рясу, он шел, не глядя по сторонам, и широкими взмахами