НЕ ЖАЛЕЯ СИЛ
Утром наш полк перевели в Любимовку, километрах в пяти или шести от Каховки по Мелитопольскому тракту.
Ночевали мы в большом доме; в переднем углу во всю высоту стен висели иконы старинного письма: многочисленные богородицы, Иисусы, бородатые святые со строгими, печальными лицами. Стены были оклеены аляповатыми многокрасочными олеографиями: спокойное, тихое море и белые паруса шхуны на горизонте, переход Суворова через Альпы и что-то еще — кажется, танец Иродиады с головой Иоанна-крестителя.
В простенке висело зеркало, дешевенькое кривое стекло с испорченном, испятнанной потеками ржавчины амальгамой. Я подошел к нему. Заходящее солнце стояло низко, в уровень с окном, в его свете я увидел опаленное зноем, коричневое, худое лицо — оно показалось мне лицом настоящего солдата.
Жарко пылали в печи сухие кукурузные стебли. Молодая женщина с грустным, покорным, когда-то, наверное, очень красивым лицом, напрягая жилистые измученные руки, ухватом передвигала на ярко освещенном шестке черные чугуны. На лавке у стола, положив на колени руки, сидел старый, столетний седой дед в длинной холщовой рубахе и в холщовых синих штанах. Его красные глаза беспрерывно слезились, он не вытирал слез.
— Вы бы легли, таточку,— несколько раз говорила женщина от печки.
Но старик не отвечал ей.
Я подсел к нему, хотел заговорить, но женщина строго покачала головой:
— Не замай его, хлопчик. Он помирать собрался... Лежа рядом с Костей на куче соломы, постланной на полу, я украдкой смотрел на старика, на женщину, освещенную прыгающим светом печи, на большеглазого теленка, привязанного