шарить по простыне и успокоились на груди.
— Ольга,— он вздохнул, облизал губы,— спустись к Хабибуле, попроси на цигарку.
Не ответив, Оля ушла. Стукнула дверь, сухо заскрипели ступени. Жестяков продолжал смотреть в стену. Потом вздохнул еще раз и с болезненной улыбкой покосился на меня.
— Такой добрый татарин, из ваших, наверно,— сказал он, показав глазами в пол.— Привез меня с пристани, втащил сюда и радуется: «Ай-яй-яй, Николай Ваныч, плохая твоя дела, кончай, вышла твоя жизнь. Подари, говорит, сапоги новые, мертвому они тебе зачем?» — Опершись на локоть, Жестяков попытался приподняться, но ему, вероятно, было больно, он закусил губу и побледнел, прикрыв глаза. Но сейчас же открыл их и, преодолевая слабость и боль, продолжал: — Конец мне, парень. Конец. Ты своим там скажи... девчонка-то ведь не виновата... И вот что... Написал я письмо брату в Москву. Пойдут поезда, посади ее. Я заплачу, у меня часы золотые... Посади, а? Он не даст ей погибнуть... Конечно, и ему не очень-то сладкая будет жизнь, наверно, в Сибирь загоните! Ну, делать нечего... Вот оно, письмо. И часы держи.
Он достал из-под подушки записку, протянул мне. Я положил часы на стол и прочитал:
«Брат Алешка! Погибаю глупо, бессмысленно, но упрекнуть себя ни в чем не могу. Жил, как верил, подлостей не совершал, за чужим не гнался. Остается Ольга, несмышленыш мой милый, единственная ценность, которую оставляю после себя на земле. Будь ей вместо меня. Николай.
Р. 5. Помоги Крабу, если он доберется до тебя».
Я сидел рядом с кроватью и, глядя на дергающееся лицо Жестякова, чувствовал, что мне не жалко его,