слопает привидение. И вдруг сказал самое умное из того, что мы до этого говорили о таинственном обитателе Калетинского сада:
— А ведь днем-то привидение, наверное, спит? А?
8. «СКУШНО...»
В полдень, когда я собрался нести на мельницу обед, Под-солнышка попросилась со мной:
— Мам, а я? Я ведь большая теперь...
Но мать с ласковой строгостью, которая так красила ее, сказала:
— Без руки остаться хочешь? Как Ленька? Маленьким там враз руки отрезает — только приди.
Подсолнышка посмотрела на свои ручонки, спрятала их за спину. Из-под разлетающихся на ветру льняных волос поглядела на меня с завистью.
— Ты, Дань, скорее.— Подошла, потрогала пальчиком мою руку.— А то — принес бы одного голубеночка... Скушно...
— Какие же сейчас голубенки? — рассмеялся я.— Они весной бывают.
— А почему не всегда?
Я не сумел ей ответить, и она помолчала немного, наблюдая, как мать увязывает в полинялую тряпку чугунок с горячей картошкой.
— Ну, тогда большого...
— А большой, он жить все равно не станет. Улетит.
— Ну, я подержу немного и пущу... Принесешь? Ленька и Юрка ждали меня на улице. Обогнув мельничный
двор, мы вышли к Калетинскому пруду и, будто сговорившись, одновременно посмотрели на другую сторону. Словно заколдованное царство, зеленым дремучим островом высился там парк.
— Сейчас бы и идти,— шепотом сказал Ленька.— Оно аккурат спит...
Я согласился, но Юрка свел к переносице свои широкие брови и возразил:
— Сейчас увидят... Вон он, злыдень, поплевывает.— И Юрка кивнул в сторону моста, где, облокотившись грудью на перила, стоял в своей неизменной, заношенной