вслед за ней. Раник, который работал на заводе под Оршей, рассчитался там и прикатил домой, в Авдейково,— дожидаться письма. Каждый вечер он наведывался в Житьково на своем скрипучем, немазаном велосипеде — я не мог разобрать даже, что там скрипело: или седло, или педали, или еще что-нибудь,— и, когда не оставался ноче-
вать, на закате солнца опять скрипел назад в Авдейково.
— Так вот, Надежа, мальца жаль,— вновь заговорил, обращаясь к матери, Тимоха, но не глядя на нее, а всматриваясь туда, где медленно, точно маленькие облачка, втягивались за прутневские березы последние журавли.— А то как-то ходит хлопец не при деле. И та семиголовка молчит, не пишет...
— А ничего, Тимоха,— мать снова бросила картофелину в чугунок.— И семиголовка твоя напишет, и Раник там, в Сибири, еще наживется.
Тимоха хотел было возразить, но, заметив, как от берез, за которыми только что скрылись журавли, семенит сюда Мотя Прутнева, на ходу вытирая о фартучек руки, вновь кисловато усмехнулся:
— Вон и Моте не терпится поскорее письмо получить.
И действительно, еще не добежав до нас, та спросила:
— А мое писемко почтальонка не отдавала тебе?
И внимательно посмотрела на руки Тимохи — в них белели свернутые газеты.
— Нет, не отдавала,— спокойно ответил Кагадей и, как будто ничего не зная, спросил: — А от кого же ты, Мотя, письмо все ждешь?
— Как это от кого? — растерялась Мотя: ей казалось, что во всей округе уже не осталось ни единого человека, который бы не знал, от кого она ждет писемко. В Млына-рях — знают, в Авдейкове — знают, в Веселевках —знают, а он, видите ли,