Житьково не дождалось. Зина с женихом собрали небольшой вечер в Витебске, в ресторане «Двина», где сели за сдвинутые столики ближайшие ее подруги и его друзья. Сама Мотя на свадьбу не успела, опоздала: подвели автобусы, они то не брали, то задерживались, то ломались. И мать приехала к молодым, когда они, распрощавшись с гостями, счастливые оттого, что остались одни, целовались в тесной Зининой комнате на частной квартире — где-то на окраине Витебска. Мотя, разжалобившись, виновато рассказывала им о своих приключениях:
— А я хожу вокруг того ресторанта — нашла сама, хорошо, что близко от вокзала,— а войти боюсь. Потом отважилась — не укусят, думаю. «Есть тут какая-нибудь свадьба?» — спрашиваю у девчат. «Есть, говорят, посмотрите». Я приглядываюсь, приглядываюсь, а тебя, доченька, нет среди них. Молодая-то есть, но, кажется, не ты. Да и ошибиться ж боюсь: я же тебя, дочушка, в фате и не видела, может, ты и не такая в ней. А тебя, зятек, так и вовсе я не могла узнать — мы ж с тобой и не встречались. Но, осмотревшись, говорю: «Нет, не моя это свадьба. А еще есть?» — «Нет,— отвечают.— Была одна, да ушла». Тогда я и догадалась, что это вы ушли. Вот и приехала.
Нынче Зина впервые собиралась показать Житькову своего мужа. Мотя, поджидая зятя, убрала в хате и в чулане, повыскребла закоптевшие в печи чугунки, сковородки и кастрюли, подмела-прибрала во дворе, притащила от сестры Маруси из Грукова старую, совсем уже поломанную радиолу, из которой самый младший, третий Марусин сын (у нее еще две девочки) повыдирал начинку, стерла давнюю
пыль, въевшуюся в полировку, и, набросив на