пашем это поле.
О том, как они с Андреем обрабатывали это поле, я промолчал — знал, что его распахали всего лишь года три назад: пришел бульдозер и засыпал траншеи, воронки от бомб, землянки, обвалившиеся еще в то далекое время, когда из них вытаскивали бревна. А до этого они из года в год зарастали травой, горбились на бывшем поле, и смотреть на них было как-то непривычно, страшновато, словно в них и поныне еще перекликалась хриплыми голосами солдат война.
— А потом, ночью уже, мы с Андреем вот эту хату дорубливали. Лерке что — сложил хату, мешок жита на плечи и пошел себе в Лахи. А мы с Андреем доводим, обсаду делаем, доски строгаем.
Мотор, работавший на малых оборотах, на холостом ходу, вдруг глухо вздрогнул, да так, что задребезжал даже капот, и затих — будто умер.
— О, черт рогатый,— разозлился Медяк и полез в кабину...
Эту дорогу к кринице я полюбил давно и потому каждый день, не спрашивая у матери, нужна ли вода, опорожнял ведра, разливал, что оставалось в них, по котлам и выходил на тропу в старое Житьково.
Далеко-далеко, под самые Млынари, а потом и дальше за ними горбятся, поднимаются один за другим пригорки, поросшие кустарником, а то и настоящим ольховым лесом. До войны — об этом говорила и мать, и Андрей, и другие — вплоть до самых Млынарей тянулись луга и чистые распаханные поля — ни кустика на них,— и только за Млынарями синел большой лес, таивший в себе, где-то в середине, болото, куда житьковцы ходили по осени за клюквой.
После наступления — об этом все здесь помнят — поля были устланы мертвыми солдатами. «Один на одном лежали,— вспоминал Кагадей.— А