время — расставаться с родиной! За ними увязалась стайка каких-то маленьких пташек — они торопливо, словно боясь, что не удержатся в полете и упадут на землю, мельтешили крылышками, настойчиво, что есть силы били ими по упругому воздуху: так дети, когда не слишком хорошо умеют плавать, спешат на глубоком месте и со страху молотят руками и ногами по воде — только брызги летят во все стороны. Но, несмотря на эту торопливость, которая, казалось, мешала им, маленькие пташки не отставали от журавлей. Конечно, они и сами, доверившись своему инстинкту, нашли бы эту нелегкую дорогу в теплые страны, но с журавлями надежнее — вон как те уверенно и спокойно машут крыльями...
Журавлиный косяк то слегка сужался, то, расширяясь, немного заламывался в сторону, но птицы, словно видя себя с земли, тотчас выпрямлялись, и эта первая улетающая стая шелестела крыльями над хатами, над кустами, над ячменным полем все время красиво и настойчиво — вожаком вперед.
Прощальная журавлиная песня, как комочек печали, перекатывалась в пересохших от длительного полета птичьих горлах: казалось даже, будто она передается по косяку —¦ из клюва в клюв,— а затем с легким шумом крыльев, напоминающим тихий безветренный листопад, медленно и неслышно опадает на поднятые к небу лица.
— Гляди ты, полетели,— опускали головы житьковские гости, будто легкую пыль стряхивая с лиц, с глаз, с волос и этот шум крыльев, и эту печальную песнь журавлей.
— И чего они, в самом деле, поднялись? — поддерживали гостей житьковцы, прислушиваясь к этому раннему, а потому и неожиданному отлету.— Еще ведь лето... А теперь, лихо на