него, скоро и снега жди, коли журавли полетели.
Мы сидели возле хаты на затравенелом бугорке от бруствера, оставшегося с войны. Сидели и молча провожали глазами журавлиный косяк, что постепенно скрывался за прутневскими березами.
Рядом, совсем неподалеку (протяни руку — и достанешь), буйно рос широколистый репей.
Андрей вынес ведро с водой. Он перекладывал сено на чердаке, освобождая место для отавы, и теперь собирался ополоснуться, но раздеваться до пояса, как делал
это раньше, в жаркие дни, не решился и даже не снял фуфайку, а лишь расстегнул пошире ворот сорочки, чтобы обдать не только лицо, но и шею.
— Ну что, журавли улетели, скоро и вам в дорогу собираться? Может, к отъезду и умываешься?
Заглядевшись на журавлей, никто из нас не заметил, как из-за тополя на нашу стежку, что зеленеет травой по весне, пока не съедутся гости, а потом изрядно вытаптывается за лето, вышел Тимоха Кдгадей. Он подошел к нам совсем близко, остановился, но присесть, как ни просили, не захотел. Стоял, расстегнув поддевку, из-под которой видна была темно-зеленая, подпоясанная широким ремнем длинная офицерская гимнастерка, прикрывавшая темно-синие диагоналевые галифе.
— Нет, Тимофей Иванович, мы пока не уезжаем,— ответил Андрей, еще ниже наклоняясь над травой и пофыркивая от воды; поливая ему, сын больше попадал не на шею, а на фуфайку, на волосы...
— Побудете еще немного? — переспросил Тимоха.— Д то вон я нашего Маласая встретил. Он поехал в Азеричино на станцию — посмотреть, когда поезд идет на его Станислав. Да вон, по-моему, и Шибековы генералы зашевелились...
— А ты-то где был?