в Житькове, но их и уважали все — деревня уважает человека, который любит работу.
Нет в живых Алельки — трассирующая пуля вечером настигла его около самой хаты: он, уже мертвый,говорят, тихо осел на завалинку и так легонько, так осторожно прислонился головой к окну, что не только не вылетело, но даже не зазвенело ни одно стеклышко. Нет и сына — Алексей погиб на фронте. Нет и хаты — ее разобрали на блиндажи, а позднее женщины, кто строился, растащили по бревну на свои послевоенные вдовьи «светлицы». Может быть, и в нашей хате есть Алелькины бревна, которые он притащил некогда из лесу — на себе.
Коровы, пощипывая траву, далековато отошли вдоль ручья — к кринице. В стаде была уже и Цытнячихина Чернуля — мы не заметили, то ли ее кто пригнал, то ли она пришла сама.
Перебрались ближе к коровам. Сели на самый большой камень Груздова фундамента — холодный и еще сыроватый с ночи.
Хата у Грузда была небольшая, но стояла высоко. Еще и теперь, хоть прошло столько лет, камни, положенные под нижний венец, не успели зарасти травой. Сверху они кое-где вывалились, кое-где в кладке высыпался раствор — из щелей стремительно, зелено рвалась в стороны и вверх трава. На самом хатище, там, на бугорке, где стояла, по всей вероятности, печь, буйно рос лопушистый репейник, он цвел фиолетово-красными хохолками, которые выглядывали из седовато-зеленых и круглых, как луковицы, коробочек.
Вера опять зарылась в мою фуфайку, обняла меня теплыми руками.
— Как только пришли к нам первые немцы,— как бы вспоминая для себя, начала она,— Грузд, не ладивший до войны с колхозом, вышел встречать их. Говорят,