— поинтересовалась моя теща, Андреева мать, которую я и сам уже не первый год называю, как и он, мамой; она сидела тут же, под окном, на скамейке, вынесенной из хаты еще в самую жару, и чистила на ужин картошку.—Тебя же, бывает, из твоих кустов и трактором не вытащишь.
Мать наклонилась, чтобы взять картофелину, и на стенке открылась надпись: «Здесь живут Петруси», которую нацарапали мелом между двух окон наши мальчишки.
— У меня, Надежа, теперь есть куда ходить,— сдержанно улыбнулся Тимоха, не открывая особенно рта, где темнела порядочная щербина — сверху не хватало двух или трех зубов.— Вон моя Света уехала в белый свет — и ни слуху ни духу...
— Так, может, ты собираешься за ней, малюткой этакой, пехотой идти? — пошутила мать.
— Идти-то не дойдешь — далековато. А вот в Груково мы с Волькой ходим попеременно: почтальонку поджидаем у магазина.
Почтальонка появлялась в нашем Житькове, считай, один раз в месяц— когда старикам была пенсия. А в обычные дни она приносила почту в Груково, садилась там около магазина и ждала, кто придет за хлебом или солью. Появлялся кто-нибудь из Вархов — отдавала ему всю варховскую почту, случался кто из Веселевок — он забирал письма и газеты в свою деревню. Никто на это не обижался, никто не упрекал почтальонку — когда дело не горит, волноваться не стоит: все равно ведь принесут газету или письмо.
Спокойно смотрел на безобидную леность почтальонки и Кагадей. Он и сам по целым дням просиживал в кустах — драл там лозовое лыко, рубил для колхоза дрова, косил сено себе и на «рекорд» — так почему-то называют тут твердое задание, по которому