должны косить сено даже пенсионеры и пенсионерки,— пересвистывался с птицами: те охотно отвечали на его свист, а иногда ему удавалось так втянуть их в совместную песню, что и сам Кагадей шел уже куда-нибудь в другое место, а птицы долго еще не могли уняться — все продолжали петь. Тимоха еще до восхода солнца исчезал со двора — хорошо, что кусты подходили почти вплотную к его сеням; ему легко было, выйдя во двор, незаметно нырнуть в них: лишь на том месте, куда он нырнет, некоторое время покачаются ветви, а потом все утихнет, успокоится. Возвращался Кагадей так же незаметно. Только что не было его в хате, не видно было, чтобы он спешил откуда-нибудь домой, а посмотришь через минуту в окно — Кагадей, будто и не ходил никуда, уже сидит за столом, под лампочкой, и, склонив голову набок, чтобы тень не падала на крынку, наливает в кружку молоко или, поужинав, отодвинулся от стола, приладил отломанную дужку к очкам, нацепил их и читает газету.
Днем обычно Кагадея редко кто видел. Его непоседливой Вольке это не нравилось и, когда ей надоедало жаловаться на своего хозяина житьковским женщинам, она искала сочувствия среди веселевских, груковских, а то и млы-наровских.
— А-ай! Да это же только счет, что у меня мужик есть. Я же его, дорогие мои, и не вижу. Все сама — и за скотиной присмотри, и огород приведи в порядок, и в колхоз сбегай.
А Шибекова Алена, спеша как-то утречком через ручей на автобус, говорят, носом к носу столкнулась с Кагадеем — как раз в это время он вышел с топором и косой из сеней и хотел уже незаметно нырнуть в кусты.
— Здоров, Тимоха! — остановила его Алена