растрясать отаву в росу не стоит, пускай до полудня посохнет в прокосах.
— Бывало, Христина,— мать никак не могла успокоиться,— будит, будит Дорохвея утречком, а тот просится: «Ну, Христиночка, ну, дорогая, ну не трогай меня. Кто ж это ночью косит? Вот солнце взойдет, потеплеет, я как направлю косу, как пойду махать, так твоей травы, сама уви-
дишь, вмиг не станет». И так чуть ли не до обеда просится. А ближе к обеду Дорохвей новую причину находит: «Ну, Христиночка, ну, дорогая, ну подожди ж ты. Какой же это дурак в такую жару косит? Вот спадет немного зной, я направлю косу и вечерком, вечерком, по холодку как стану косить, как стану...» А под вечер новая беда. «Ну, Христиночка, ну, дорогая, ты же сама посмотри, сколько комаров. Тут не столько косить будешь, сколько от них отмахиваться. Да и зачем же на ночь глядя косить — оно все равно ведь ночью не сохнет. А я утречком как встану, как направлю косу, как начну махать...» А утром все сызнова начинается... Так и ты. Меня, хотя я кошу хуже Андрея, мать не трогала — все же на зятя она не имеет тех прав, что на сына.
— Ага, Дорохвей,— ворчал Андрей.— По этим рвам сам черт не сможет косить, не то что твой Дорохвей...
Огород и в самом деле был неровный — в колдобинах, ямках. Таким его сделали тяжелые танки, когда фронт готовился к большому наступлению, когда по нашей улице, по огородам проходила передовая. Траншеи, ходы сообщения, обрушенные землянки и одиночные окопчики еще и теперь — на нынешний взгляд — беспорядочно разбросаны по Житькову. Беспорядочно, потому что сегодня уже трудно представить всю