и, как будто ни о чем не догадываясь, поинтересовалась: — Куда это ты в такую рань собрался?
— А тебе какое дело? — не ответив на приветствие, рассердился Кагадей: в Аленином вопросе он уловил насмешку и уже хотел было обойти Шибекову, но та преградила ему дорогу:
— Тимоха ты Тимоха, и что ты в эти кусты зашиваешься? Так вот и сгниешь в этом ольшанике. Скоро же и помирать. Так вышел бы ты из кустов, да на солнце хоть посмотрел, да обсох бы, просушился. А то ты весь заплесневел, как старый гриб.
Говорят, после этого Тимоха долго сердился на Шибекову, но из кустов все равно не вылезал. А теперь вот уже который день Кагадей и не вспоминает про свои кусты и ежедневно попеременно с Вольной (он — до обеда, она — после, или наоборот) ходит в Груково встречать почтальонку.
Сядет там Тимоха на лавку возле магазина, курит, ждет. Дождавшись почтальонку, но не дождавшись письма от Светы, вновь не спеша идет домой — через бор, через карьер, где «Сельхозтехника» давно уже берет песок, через речку Дубовку около Веселевок, над которой кто-то из веселевцев положил две довольно толстые ольхи, скрепив их у комля скобой.
Сегодня от Светы опять, видно, не было письма. Тимоха топтался возле нас, хлопал свернутыми газетами по сапогу — никак не мог решить, присесть ему и посидеть с нами или все же идти домой.
— А чего это ты, Тимоха, так боишься за свою Свету? — спросила мать, бросив в чугунок очищенную картофелину —• та только булькнула.— Что, ты думаешь, там, за Уралом, и людей уже нет?
— Оно-то, Надежа, и за Уралом люди живут,— хмыкнув, усмехнулся в свои рыжие усы Кагадей — они, эти