Цыган вешал уздечку, очутился в нашей хате не внутри, а снаружи. Еще и теперь торчал он возле окна. Как раз на этом бревне хлопцы написали «Здесь живут Петруси», и крюк высовывался теперь из середины слова «живут», разбивая его на два слога: «жи» и «вут»,— мальчишкам пришлось обходить препятствие.
Оказывается, и то бревно, с которого я однажды, разыскивая гвоздь, сбил косячок и которое все считали Груздо-вым, было также из Цыгановой хаты.
Я смотрел на нашу маленькую хату, перебирал взглядом венцы и видел, из каких разных бревен она собрана — из коротеньких и длинных, из тонких и толстых, из круглых и распиленных,— и мне подумалось, что если бы вот сейчас собрались в деревне все довоенные житьковцы и захотели забрать каждый свое бревно, то наша хата совсем исчезла бы: тут были и Цыгановы, и Груздовы, и Дорохвеевы, и Алельковы, и Шибековы — даже Кагадей и тот как-то совсем недавно узнал бревно из-под окна своей старой довоенной хаты.
Рядом с нашей маленькой и тесной хаткой все еще нетронутый стоит широкий, просторный фундамент старого хатища. Под одним из бывших окон, как и тогда, густо растет шиповник; под другим — в высокое дерево вымахал маленький тополек, который прутиком посадил отец; посреди хатища взошла и разветвилась слива-самосейка — с крупными темно-синими и кисло-сладкими плодами; а большие валуны, что когда-то лежали по углам, все еще терпеливо ждут, когда же наконец на них положат первый смолистый, пахучий и светлый венец новой хаты...
Свою хатку мать ставила на время: поживем каких-нибудь года три, а потом на старом месте поставим новую, думала она. И вот прошло