а папироса выпала — и все сиденье сгорело. Сам, правда, успел вывалиться из кабины — только фуфайка задымилась и ватные штаны сзади до голого тела прогорели...
— А этот вот и не штрафует, и не покрикивает, а его все слушаются.
— И порядка в колхозе больше.
— Этот, брат, человек добрый, чуткий, отзывчивый. Книжек много читает — как Надежин зять все равно.
Я усмехнулся — смотри ты, и про меня вспомнили.
— Коренькевич и с человеком поговорит, и поможет, и шапку перед старым не постесняется снять. А мог бы закабызиться: я председатель, а ты кто?
— Оно и отец его тоже человек был хороший. Вот уж был коммунист так коммунист. Что-то очень много марок обещали фашисты за него, партизанского командира. Когда поймали каратели, виселицу построили для одного его. Ему петлю на шею надевают, а он высказывается: «Я иду на виселицу, на которой будете повешены вы».
— Теперь председатель батькину фотографию увеличил — не видели у него дома, чуть не во всю стену висит? И на свои деньги на том месте, где батьку повесили, памятник поставил — изо всей области экскурсии приезжают посмотреть.
— А помните, как он Глевчика пристыдил? На что уж тот толстокож, а и то покраснел.
— Это ты, Авдуля, про то жниво, когда Коренькевич только председателем стал?
— Ага. Это ж послушайте, кто не слыхал. В обед сказали Коренькевичу, что у Глевчика комбайн стал. Что ни делают, никак завести не могут. А тут же самое жниво,— по-моему, это как раз тогда мы по снопу, по бункеру у дождя хлеб крали. Коренькевич туда. Скинул пиджак, рукава засучил: «Дайте-ка я посмотрю». А Глевчик стоит около