подкрепиться. И наши ласточки, и чужие, дожидающиеся их, ловят мошек и несут в широко открытые клювы. По очереди: вот этому с конца, а затем — второму, третьему. И уже первая хитрость: птенец покрупнее, что сидел с краю, получив свою долю, отодвинул на свое место соседа, а сам перелетел на его: чтобы ему дали еще. Получил вторую порцию и сидел теперь довольный,— мол, тут нет ничего плохого, все по очереди, все по порядку. А обиженный им птенец, сколько ни раскрывал клюв, сколько
ни кричал, так и остался без своей мошки — старые ласточки хорошо знали, что этому месту они уже дали, и не понимали, почему это кричит малыш...
Подошел поближе, поднял руку, чтобы пересадить обиженного — жердочка ведь не очень высоко, при желании, встав на носки, можно достать ее,— как вдруг послышалось:
— Тиви!
И все поспешно поднялись в небо. Кроме одного — все того же обиженного птенца, который так нетерпеливо ждал свою долю, что даже не услышал строгого приказа.
Я коснулся пальцами жердочки — птенец беспокойно сидел на месте и внимательно смотрел не на меня, а на старую ласточку,'которая подлетела и села в отдалении.
— Тиви!
Этот приказ, вероятно, означал: «Замри — рядом опасность!» И птенец затаился, будто его и нет, будто его и не видят. Я гладил пальцами его хвост — он не взлетал, не пищал. Был ведь приказ «тиви!» — «замри!», а сам птенец еще не знал, как вести себя в каждом новом случае. И я чувствовал, как ему не терпится, как хочется поскорее взлететь, несмотря на приказ.
Когда я отошел, снова послышалось:
— Тиви!
И птенец тотчас поднялся в небо.
Тогда подумалось: какое